ЛОШКАРЁВ: Добрый день, Виктор Иванович! Наши с Вами
многочисленные увлекательные беседы о сейсмологии сегодня получили
возможность, так сказать, приоткрыть глубинные тайны Земли в
формате интервью и познакомить широкий круг читателей с
удивительным миром землетрясений, методами их изучения и
практического применения полученных знаний в этой отрасли. Будет
интересно! Как Вы думаете?
ГЕРМАН: Здравствуйте. Согласен: сейсмология включает множество
направлений, и охватить их все в рамках одной беседы вряд ли получится.
Сосредоточимся на вопросах, которые имеют прямое практическое значение
– на проблематике землетрясений и оценки сейсмической опасности. Эта
тема актуальна и для жителей, и для специалистов строительной отрасли, и
для промышленных предприятий, работающих в сейсмоопасных регионах.
ЛОШКАРЁВ: Поехали! Первый вопрос традиционный: как Вы стали
геофизиком? Вас с юных лет влекли тайны Земли? Расскажите о своём
производственном пути.
ГЕРМАН: Как и у многих, на моем пути было довольно много развилок.
Одной из них стала региональная олимпиада по физике. Заняв на ней 2 место,
я решил пойти по этому направлению. Уже на втором курсе мы выбирали
научного руководителя. Я выбрал доктора физ.-мат. наук В.А. Мансурова –
высококлассного специалиста в области разрушения горных пород, а вместе с
ним и науки о Земле. Под его руководством я начал заниматься анализом
сейсмических событий, вызванных горными работами при добыче полезных
ископаемых. Этому была посвящена моя дипломная работа.
После окончания университета я был приглашен в Красноярского НИИ
геологии и минерального сырья для участия в уточнении сейсмической
опасности Красноярской городской агломерации. Эту комплексную задачу
институт решал совместно с другими научными организациями. В ходе этой
работы я познакомился с разработчиками карт общего сейсмического
районирования В.И. Уломовым и Л.С. Шумилиной и детально изучил
применявшуюся ими методику. Тогда же в институте создавалась
региональная сеть сейсмологического мониторинга, мне довелось
участвовать в ее становлении.
В НИИ я проработал в общей сложности около 20 лет. За это время круг
задач расширился: автоматизация обработки записей землетрясений с
оперативной передачей данных в МЧС (тогда норматив составлял пять
минут), анализ сейсмичности, локальный мониторинг для особо
ответственных объектов – ГЭС, ГРЭС, атомных объектов. Также мы
занимались уточнением карт общего сейсмического районирования и
сейсмическим микрорайонированием строительных площадок.
Параллельно в течение пяти лет я работал на рудниках. Приглашение
последовало после того, как я проанализировал каталог сейсмических
событий и указал на высокую вероятность обрушения в одном из районов.
Обрушение произошло через несколько недель. На рудниках я занимался
комплексным анализом сейсмических и геомеханических данных, оценкой
текущей ситуации и выявлением признаков подготовки крупных обрушений.
За этот период удалось спрогнозировать семь таких событий.
Эти же направления были для меня основными при работе в других
организациях, приглашавших меня.
ЛОШКАРЁВ: Виктор Иванович, как Вы определяете геофизику в целом
и сейсмологию в частности, как разделы в геологии или физики? Её
можно считать точной дисциплиной? Всё-таки волны, отражения и
прочее – это аналоговый метод, то есть не точный…
ГЕРМАН: Вы правы в том, что сейсмология работает с объектом, который
принципиально недоступен для прямых измерений. Очаги землетрясений
залегают на глубинах, где мы не можем разместить датчики или отобрать
пробы. Это действительно накладывает ограничения и определяет специфику
методов: мы исследуем волновые поля, строим модели, описывающие
отдельные стороны процесса. И у этих моделей, разумеется, есть своя
точность и набор допущений.
Вместе с тем сводить сейсмологию к описательной дисциплине было бы
неверно.
Во-первых, существуют направления, где мы можем верифицировать
модели прямыми наблюдениями. Это техногенная сейсмичность, где есть
доступ к области очага сейсмического события, а также лабораторные
эксперименты по разрушению образцов горных пород. В обоих случаях мы
получаем данные, сопоставимые с природными землетрясениями, но в
другом масштабе.
Во-вторых, при всей уникальности отдельных событий сейсмический
процесс подчиняется строгим статистическим законам. Наиболее
показательный пример – закон Гутенберга–Рихтера, который устанавливает
степенную зависимость между магнитудой землетрясений и частотой их
возникновения: число событий закономерно убывает по мере роста их силы.
Он выполняется с высокой точностью для большинства сейсмоактивных
регионов и позволяет рассчитывать среднюю повторяемость сильных
событий на основе регистрации слабых. А это уже вполне конкретный
количественный результат, являющийся основой для оценок сейсмической
опасности, востребованных при проектировании и строительстве.
ЛОШКАРЁВ: Любопытно. Много ли специалистов трудится
непосредственно по Вашему направлению сегодня? Профильные ВУЗы
страны выпускают ежегодно большое количество молодых сейсмологов,
однако, как я знаю, в профессиональной среде их почти не найти.
ГЕРМАН: Специальности сейсмолог в ВУЗах нет. И каждый сейсмолог –
это штучный товар. Чаще всего сейсмологами становятся выпускники –
геофизики, геологи, физики, математики. Среди кафедр, выпускающих
специалистов, готовых работать в области сейсмологии, пожалуй, можно
выделить кафедру Физики земли МГУ, которая ранее называлась «Кафедра
сейсмологии и физики земной коры». Там помимо общих вопросов студентам
объясняют вопросы физики очага землетрясения, существующих подходов к
их прогнозу. Для большинства выпускников погружение в сейсмологию
происходит уже на практике, под руководством более опытных коллег.
ЛОШКАРЁВ: Понятно. Перейдём непосредственно к тем задачам,
которые Вы решаете. Что, по Вашему мнению, представляет сегодня для
специалистов-сейсмологов и, может быть, государства вообще основной
интерес в Вашей отрасли? Задачи перспективного строительства в
сейсмоопасных зонах?
ГЕРМАН: Государственный интерес здесь очевиден: это безопасность
населения и устойчивость инфраструктуры в сейсмоактивных регионах.
Поэтому главная прикладная задача, которую решает сейсмология, – оценка
сейсмической опасности для строительства. Речь идет о том, с какой
интенсивностью могут проявляться сейсмические воздействия на конкретной
площадке в течение заданного интервала времени. Эти данные напрямую
влияют на проектные решения и требования к строительным конструкциям.
Сама оценка сейсмической опасности опирается на комплекс исходных
данных. В него входят результаты инструментальной регистрации
землетрясений, исторические свидетельства о сильных событиях, а также
данные палео- и археосейсмологии – следы древних толчков в виде
поверхностных разрывов и разрушений на археологических памятниках.
Важную роль играют и общие закономерности сейсмического процесса,
структура сейсмичности, которая в значительной степени обусловлена
тектоникой региона.
ЛОШКАРЁВ: Да, это серьёзно. Виктор Иванович, сейсмология, как
любая дисциплина должна иметь свои методы развития. Какие именно и
в чём они заключаются?
ГЕРМАН: Если говорить о развитии методов на примере сейсмического
районирования, то здесь можно выделить несколько этапов.
В первой половине XX века карты сейсмической опасности строились
преимущественно на основе макросейсмических данных – то есть по
описаниям последствий сильных землетрясений. Где трясло сильно, там и
обозначали опасную зону.
С развитием инструментальных наблюдений в 1960-х годах появилась
возможность накапливать статистику по слабым событиям. Это позволило
перейти к вероятностным оценкам повторяемости землетрясений разной
силы. Результатом стал первый вариант карт общего сейсмического
районирования 1978 года, где уже использовались количественные
характеристики сейсмического режима.
Следующий важный шаг был сделан в 1997 году при создании карт ОСР-
97. В их основу легла новая методология, учитывающая не только
сейсмическую статистику, но и тектоническое строение территории. Была
построена модель, описывающая возможные очаги землетрясений, и впервые
в явном виде учитывались неопределенности, связанные с местом, силой и
повторяемостью событий. Этот подход, с некоторыми модификациями, по
всей видимости будет применяться и при разработки новых карт.
ЛОШКАРЁВ: Для решения задач, которые Вы обозначили, и развития
научных исследований в области сейсмологии требуется государственное
или частное финансирование? Как с этим обстоят дела в отрасли?
ГЕРМАН: Вопрос финансирования – это вопрос разделения
ответственности. Важно разграничивать задачи разного масштаба.
Оценка сейсмической опасности для крупных регионов или городских
агломераций – это фундаментальная задача, сопоставимая с созданием
инфраструктуры. Она требует значительных затрат и времени, особенно в
малоизученных районах. Частный заказчик, будь то строительная или
добывающая компания, в таких работах объективно не заинтересован: они не
приносят быстрой прибыли и не входят в его компетенцию. Более того, у
строительного бизнеса есть прямой экономический интерес в удешевлении
проектов, что создает риск занижения оценок сейсмической опасности при
заказе таких исследований за свой счет. Мой опыт подтверждает: инициатива
провести масштабное уточнение сейсмической опасности со стороны
частных структур – большая редкость.
Поэтому логично, чтобы работы по изучению сейсмогенерирующих
структур как минимум вблизи крупных городов брало на себя государство.
Речь идет о территориях, где концентрируется население, высотные здания,
опасные производства. Обычно рассматривается область радиусом около 300
километров вокруг города. Такие исследования создадут основу для
безопасного планирования развития территорий и дадут инвесторам четкие
ориентиры для проектных решений.
Что касается локальных работ, привязанных к конкретным строительным
площадкам – например, сейсмического микрорайонирования, – здесь
финансирование вполне может быть частным. Это часть инженерных
изысканий, необходимая для проектирования конкретного объекта, и ее
стоимость закладывается в бюджет строительства.
ЛОШКАРЁВ: Хорошо. Перейдём к Вашим личным научным интересам.
Как широко они простираются, и в чём Вы видите для себя перспективы
развития в исследовательской работе?
ГЕРМАН: Мои научные интересы в основном определялись практическими
задачами, решением которых мне доводилось заниматься. Они достаточно
разнообразны, но при этом сконцентрированы вокруг нескольких ключевых
направлений.
На этапе, когда я занимался региональным сейсмологическим
мониторингом, меня особенно интересовали вопросы масштабной
инвариантности сейсмического процесса, а также изучение подобия
структуры сейсмичности в пространстве и времени. Установление таких
связей позволяет переносить закономерности, установленные по слабым
событиям, на область сильных землетрясений. Также я занимался поиском
мер, адекватно описывающих связь между отдельными сейсмическими
событиями. Это важно для понимания развития сейсмического процесса и в
конечном счете для задач районирования и прогноза.
Работа на рудниках дала возможность проверить подходы, предложенные
еще в дипломной работе, на практике и развить их дальше. На основе анализа
текущей ситуации мне удалось предложить ряд характеристик, которые
позволяют диагностировать подготовку крупных обрушений или горных
ударов. Суть в том, что на определенном этапе наблюдается концентрация
сейсмических событий в локальной области, их сближение создает условия
для взаимодействия и формирования события следующего масштабного
уровня. Эти алгоритмы были внедрены на рудниках Казахстана и вошли в
методические рекомендации для рудника в Норильске.
В последние годы я сосредоточился на задачах уточнения сейсмической
опасности для различных регионов. Это комплексная работа, которая
включает изучение тектоники (обычно в кооперации со специалистами-
сейсмогеологами), сбор и анализ данных о землетрясениях, выявление
закономерностей, необходимых для построения расчетных моделей. У таких
исследований есть важный практический выход, и в процессе удается
получить результаты, применимые и для других территорий. Нередко для
этого приходится адаптировать существующие подходы или разрабатывать
новые, чтобы максимально полно использовать имеющуюся информацию.
ЛОШКАРЁВ: Виктор Иванович, много ли специалистов в нашей стране,
которые решают аналогичные задачи, и есть ли возможность у Вас и
Ваших коллег использовать международный опыт?
ГЕРМАН: По каждому из направлений, которые я перечислил, в стране
работают квалифицированные специалисты. Но если говорить о людях,
способных охватить весь комплекс задач – от физики очага до региональной
оценки опасности и внедрения систем мониторинга на объектах, – их
действительно немного. Мы, безусловно, знаем друг друга, поддерживаем
контакты и следим за публикациями коллег.
Что касается международного опыта, доступ к нему сейчас есть – прежде
всего через научную литературу. Это позволяет быть в курсе современных
подходов и результатов. Безусловно, живое общение на конференциях даёт
больше возможностей для дискуссий и обмена идеями, но в последние годы
такие поездки стали менее доступны. Тем не менее, публикационная
активность остаётся основным каналом, и мы стараемся её использовать в
полной мере.
ЛОШКАРЁВ: Очевидно, что отечественная геофизическая школа в
советское время была одной из самых передовых в мире. Каково сейчас
её положение на фоне других стран? И, что требуется для развития
непосредственно сейсмологии в России?
ГЕРМАН: Фундамент современной сейсмологии во многом заложен
советскими учеными. С.В. Медведев создал базу инженерной сейсмологии в
ее нынешнем виде, а Ю.В. Ризниченко предложил вероятностный подход к
оценке сейсмической опасности, который сейчас доминирует в мировой
практике. Сегодня же положение дел в разных областях науки отличается
существенно.
В советский период государство ставило масштабные задачи и выделяло
под них соответствующие ресурсы. Сейчас ресурсное обеспечение
исследований существенно скромнее, а частный бизнес, как правило,
сосредоточен на локальных задачах и не проявляет интереса к
стратегическим направлениям. В результате по ряду направлений
лидирующие позиции были утрачены.
Вместе с тем есть области, где российские учёные продолжают работать
на передовом крае и предлагают принципиально новые подходы. Пример –
работы А.А. Любушина, который на основе оригинальной методики анализа
микросейсмического шума заблаговременно дал прогноз крупнейшего
землетрясения в Японии 2011 года, приведшего к аварии на атомной станции
Фукусима.
Что касается условий для развития сейсмологии в России, то здесь, на
мой взгляд, требуется сочетание нескольких факторов: восстановление
системного государственного заказа на изучение сейсмоопасных территорий,
поддержка фундаментальных исследований и, что не менее важно,
подготовка кадров, способных работать на стыке разных направлений – от
физики очага до инженерных задач.
ЛОШКАРЁВ: Будем к этому стремиться! Спасибо, Виктор Иванович, за
интервью. Уверен, что оно было очень познавательным для наших
читателей. Желаю Вам успеха и удачи в Вашей работе, столь
необходимой для всех нас! До новых встреч!
ГЕРМАН: Спасибо Вам за интерес к теме. Надеюсь, наш разговор поможет
читателям лучше разобраться, что стоит за понятием сейсмической
опасности и почему её оценка – не просто научная задача, а вопрос
безопасности. Всего доброго!
многочисленные увлекательные беседы о сейсмологии сегодня получили
возможность, так сказать, приоткрыть глубинные тайны Земли в
формате интервью и познакомить широкий круг читателей с
удивительным миром землетрясений, методами их изучения и
практического применения полученных знаний в этой отрасли. Будет
интересно! Как Вы думаете?
ГЕРМАН: Здравствуйте. Согласен: сейсмология включает множество
направлений, и охватить их все в рамках одной беседы вряд ли получится.
Сосредоточимся на вопросах, которые имеют прямое практическое значение
– на проблематике землетрясений и оценки сейсмической опасности. Эта
тема актуальна и для жителей, и для специалистов строительной отрасли, и
для промышленных предприятий, работающих в сейсмоопасных регионах.
ЛОШКАРЁВ: Поехали! Первый вопрос традиционный: как Вы стали
геофизиком? Вас с юных лет влекли тайны Земли? Расскажите о своём
производственном пути.
ГЕРМАН: Как и у многих, на моем пути было довольно много развилок.
Одной из них стала региональная олимпиада по физике. Заняв на ней 2 место,
я решил пойти по этому направлению. Уже на втором курсе мы выбирали
научного руководителя. Я выбрал доктора физ.-мат. наук В.А. Мансурова –
высококлассного специалиста в области разрушения горных пород, а вместе с
ним и науки о Земле. Под его руководством я начал заниматься анализом
сейсмических событий, вызванных горными работами при добыче полезных
ископаемых. Этому была посвящена моя дипломная работа.
После окончания университета я был приглашен в Красноярского НИИ
геологии и минерального сырья для участия в уточнении сейсмической
опасности Красноярской городской агломерации. Эту комплексную задачу
институт решал совместно с другими научными организациями. В ходе этой
работы я познакомился с разработчиками карт общего сейсмического
районирования В.И. Уломовым и Л.С. Шумилиной и детально изучил
применявшуюся ими методику. Тогда же в институте создавалась
региональная сеть сейсмологического мониторинга, мне довелось
участвовать в ее становлении.
В НИИ я проработал в общей сложности около 20 лет. За это время круг
задач расширился: автоматизация обработки записей землетрясений с
оперативной передачей данных в МЧС (тогда норматив составлял пять
минут), анализ сейсмичности, локальный мониторинг для особо
ответственных объектов – ГЭС, ГРЭС, атомных объектов. Также мы
занимались уточнением карт общего сейсмического районирования и
сейсмическим микрорайонированием строительных площадок.
Параллельно в течение пяти лет я работал на рудниках. Приглашение
последовало после того, как я проанализировал каталог сейсмических
событий и указал на высокую вероятность обрушения в одном из районов.
Обрушение произошло через несколько недель. На рудниках я занимался
комплексным анализом сейсмических и геомеханических данных, оценкой
текущей ситуации и выявлением признаков подготовки крупных обрушений.
За этот период удалось спрогнозировать семь таких событий.
Эти же направления были для меня основными при работе в других
организациях, приглашавших меня.
ЛОШКАРЁВ: Виктор Иванович, как Вы определяете геофизику в целом
и сейсмологию в частности, как разделы в геологии или физики? Её
можно считать точной дисциплиной? Всё-таки волны, отражения и
прочее – это аналоговый метод, то есть не точный…
ГЕРМАН: Вы правы в том, что сейсмология работает с объектом, который
принципиально недоступен для прямых измерений. Очаги землетрясений
залегают на глубинах, где мы не можем разместить датчики или отобрать
пробы. Это действительно накладывает ограничения и определяет специфику
методов: мы исследуем волновые поля, строим модели, описывающие
отдельные стороны процесса. И у этих моделей, разумеется, есть своя
точность и набор допущений.
Вместе с тем сводить сейсмологию к описательной дисциплине было бы
неверно.
Во-первых, существуют направления, где мы можем верифицировать
модели прямыми наблюдениями. Это техногенная сейсмичность, где есть
доступ к области очага сейсмического события, а также лабораторные
эксперименты по разрушению образцов горных пород. В обоих случаях мы
получаем данные, сопоставимые с природными землетрясениями, но в
другом масштабе.
Во-вторых, при всей уникальности отдельных событий сейсмический
процесс подчиняется строгим статистическим законам. Наиболее
показательный пример – закон Гутенберга–Рихтера, который устанавливает
степенную зависимость между магнитудой землетрясений и частотой их
возникновения: число событий закономерно убывает по мере роста их силы.
Он выполняется с высокой точностью для большинства сейсмоактивных
регионов и позволяет рассчитывать среднюю повторяемость сильных
событий на основе регистрации слабых. А это уже вполне конкретный
количественный результат, являющийся основой для оценок сейсмической
опасности, востребованных при проектировании и строительстве.
ЛОШКАРЁВ: Любопытно. Много ли специалистов трудится
непосредственно по Вашему направлению сегодня? Профильные ВУЗы
страны выпускают ежегодно большое количество молодых сейсмологов,
однако, как я знаю, в профессиональной среде их почти не найти.
ГЕРМАН: Специальности сейсмолог в ВУЗах нет. И каждый сейсмолог –
это штучный товар. Чаще всего сейсмологами становятся выпускники –
геофизики, геологи, физики, математики. Среди кафедр, выпускающих
специалистов, готовых работать в области сейсмологии, пожалуй, можно
выделить кафедру Физики земли МГУ, которая ранее называлась «Кафедра
сейсмологии и физики земной коры». Там помимо общих вопросов студентам
объясняют вопросы физики очага землетрясения, существующих подходов к
их прогнозу. Для большинства выпускников погружение в сейсмологию
происходит уже на практике, под руководством более опытных коллег.
ЛОШКАРЁВ: Понятно. Перейдём непосредственно к тем задачам,
которые Вы решаете. Что, по Вашему мнению, представляет сегодня для
специалистов-сейсмологов и, может быть, государства вообще основной
интерес в Вашей отрасли? Задачи перспективного строительства в
сейсмоопасных зонах?
ГЕРМАН: Государственный интерес здесь очевиден: это безопасность
населения и устойчивость инфраструктуры в сейсмоактивных регионах.
Поэтому главная прикладная задача, которую решает сейсмология, – оценка
сейсмической опасности для строительства. Речь идет о том, с какой
интенсивностью могут проявляться сейсмические воздействия на конкретной
площадке в течение заданного интервала времени. Эти данные напрямую
влияют на проектные решения и требования к строительным конструкциям.
Сама оценка сейсмической опасности опирается на комплекс исходных
данных. В него входят результаты инструментальной регистрации
землетрясений, исторические свидетельства о сильных событиях, а также
данные палео- и археосейсмологии – следы древних толчков в виде
поверхностных разрывов и разрушений на археологических памятниках.
Важную роль играют и общие закономерности сейсмического процесса,
структура сейсмичности, которая в значительной степени обусловлена
тектоникой региона.
ЛОШКАРЁВ: Да, это серьёзно. Виктор Иванович, сейсмология, как
любая дисциплина должна иметь свои методы развития. Какие именно и
в чём они заключаются?
ГЕРМАН: Если говорить о развитии методов на примере сейсмического
районирования, то здесь можно выделить несколько этапов.
В первой половине XX века карты сейсмической опасности строились
преимущественно на основе макросейсмических данных – то есть по
описаниям последствий сильных землетрясений. Где трясло сильно, там и
обозначали опасную зону.
С развитием инструментальных наблюдений в 1960-х годах появилась
возможность накапливать статистику по слабым событиям. Это позволило
перейти к вероятностным оценкам повторяемости землетрясений разной
силы. Результатом стал первый вариант карт общего сейсмического
районирования 1978 года, где уже использовались количественные
характеристики сейсмического режима.
Следующий важный шаг был сделан в 1997 году при создании карт ОСР-
97. В их основу легла новая методология, учитывающая не только
сейсмическую статистику, но и тектоническое строение территории. Была
построена модель, описывающая возможные очаги землетрясений, и впервые
в явном виде учитывались неопределенности, связанные с местом, силой и
повторяемостью событий. Этот подход, с некоторыми модификациями, по
всей видимости будет применяться и при разработки новых карт.
ЛОШКАРЁВ: Для решения задач, которые Вы обозначили, и развития
научных исследований в области сейсмологии требуется государственное
или частное финансирование? Как с этим обстоят дела в отрасли?
ГЕРМАН: Вопрос финансирования – это вопрос разделения
ответственности. Важно разграничивать задачи разного масштаба.
Оценка сейсмической опасности для крупных регионов или городских
агломераций – это фундаментальная задача, сопоставимая с созданием
инфраструктуры. Она требует значительных затрат и времени, особенно в
малоизученных районах. Частный заказчик, будь то строительная или
добывающая компания, в таких работах объективно не заинтересован: они не
приносят быстрой прибыли и не входят в его компетенцию. Более того, у
строительного бизнеса есть прямой экономический интерес в удешевлении
проектов, что создает риск занижения оценок сейсмической опасности при
заказе таких исследований за свой счет. Мой опыт подтверждает: инициатива
провести масштабное уточнение сейсмической опасности со стороны
частных структур – большая редкость.
Поэтому логично, чтобы работы по изучению сейсмогенерирующих
структур как минимум вблизи крупных городов брало на себя государство.
Речь идет о территориях, где концентрируется население, высотные здания,
опасные производства. Обычно рассматривается область радиусом около 300
километров вокруг города. Такие исследования создадут основу для
безопасного планирования развития территорий и дадут инвесторам четкие
ориентиры для проектных решений.
Что касается локальных работ, привязанных к конкретным строительным
площадкам – например, сейсмического микрорайонирования, – здесь
финансирование вполне может быть частным. Это часть инженерных
изысканий, необходимая для проектирования конкретного объекта, и ее
стоимость закладывается в бюджет строительства.
ЛОШКАРЁВ: Хорошо. Перейдём к Вашим личным научным интересам.
Как широко они простираются, и в чём Вы видите для себя перспективы
развития в исследовательской работе?
ГЕРМАН: Мои научные интересы в основном определялись практическими
задачами, решением которых мне доводилось заниматься. Они достаточно
разнообразны, но при этом сконцентрированы вокруг нескольких ключевых
направлений.
На этапе, когда я занимался региональным сейсмологическим
мониторингом, меня особенно интересовали вопросы масштабной
инвариантности сейсмического процесса, а также изучение подобия
структуры сейсмичности в пространстве и времени. Установление таких
связей позволяет переносить закономерности, установленные по слабым
событиям, на область сильных землетрясений. Также я занимался поиском
мер, адекватно описывающих связь между отдельными сейсмическими
событиями. Это важно для понимания развития сейсмического процесса и в
конечном счете для задач районирования и прогноза.
Работа на рудниках дала возможность проверить подходы, предложенные
еще в дипломной работе, на практике и развить их дальше. На основе анализа
текущей ситуации мне удалось предложить ряд характеристик, которые
позволяют диагностировать подготовку крупных обрушений или горных
ударов. Суть в том, что на определенном этапе наблюдается концентрация
сейсмических событий в локальной области, их сближение создает условия
для взаимодействия и формирования события следующего масштабного
уровня. Эти алгоритмы были внедрены на рудниках Казахстана и вошли в
методические рекомендации для рудника в Норильске.
В последние годы я сосредоточился на задачах уточнения сейсмической
опасности для различных регионов. Это комплексная работа, которая
включает изучение тектоники (обычно в кооперации со специалистами-
сейсмогеологами), сбор и анализ данных о землетрясениях, выявление
закономерностей, необходимых для построения расчетных моделей. У таких
исследований есть важный практический выход, и в процессе удается
получить результаты, применимые и для других территорий. Нередко для
этого приходится адаптировать существующие подходы или разрабатывать
новые, чтобы максимально полно использовать имеющуюся информацию.
ЛОШКАРЁВ: Виктор Иванович, много ли специалистов в нашей стране,
которые решают аналогичные задачи, и есть ли возможность у Вас и
Ваших коллег использовать международный опыт?
ГЕРМАН: По каждому из направлений, которые я перечислил, в стране
работают квалифицированные специалисты. Но если говорить о людях,
способных охватить весь комплекс задач – от физики очага до региональной
оценки опасности и внедрения систем мониторинга на объектах, – их
действительно немного. Мы, безусловно, знаем друг друга, поддерживаем
контакты и следим за публикациями коллег.
Что касается международного опыта, доступ к нему сейчас есть – прежде
всего через научную литературу. Это позволяет быть в курсе современных
подходов и результатов. Безусловно, живое общение на конференциях даёт
больше возможностей для дискуссий и обмена идеями, но в последние годы
такие поездки стали менее доступны. Тем не менее, публикационная
активность остаётся основным каналом, и мы стараемся её использовать в
полной мере.
ЛОШКАРЁВ: Очевидно, что отечественная геофизическая школа в
советское время была одной из самых передовых в мире. Каково сейчас
её положение на фоне других стран? И, что требуется для развития
непосредственно сейсмологии в России?
ГЕРМАН: Фундамент современной сейсмологии во многом заложен
советскими учеными. С.В. Медведев создал базу инженерной сейсмологии в
ее нынешнем виде, а Ю.В. Ризниченко предложил вероятностный подход к
оценке сейсмической опасности, который сейчас доминирует в мировой
практике. Сегодня же положение дел в разных областях науки отличается
существенно.
В советский период государство ставило масштабные задачи и выделяло
под них соответствующие ресурсы. Сейчас ресурсное обеспечение
исследований существенно скромнее, а частный бизнес, как правило,
сосредоточен на локальных задачах и не проявляет интереса к
стратегическим направлениям. В результате по ряду направлений
лидирующие позиции были утрачены.
Вместе с тем есть области, где российские учёные продолжают работать
на передовом крае и предлагают принципиально новые подходы. Пример –
работы А.А. Любушина, который на основе оригинальной методики анализа
микросейсмического шума заблаговременно дал прогноз крупнейшего
землетрясения в Японии 2011 года, приведшего к аварии на атомной станции
Фукусима.
Что касается условий для развития сейсмологии в России, то здесь, на
мой взгляд, требуется сочетание нескольких факторов: восстановление
системного государственного заказа на изучение сейсмоопасных территорий,
поддержка фундаментальных исследований и, что не менее важно,
подготовка кадров, способных работать на стыке разных направлений – от
физики очага до инженерных задач.
ЛОШКАРЁВ: Будем к этому стремиться! Спасибо, Виктор Иванович, за
интервью. Уверен, что оно было очень познавательным для наших
читателей. Желаю Вам успеха и удачи в Вашей работе, столь
необходимой для всех нас! До новых встреч!
ГЕРМАН: Спасибо Вам за интерес к теме. Надеюсь, наш разговор поможет
читателям лучше разобраться, что стоит за понятием сейсмической
опасности и почему её оценка – не просто научная задача, а вопрос
безопасности. Всего доброго!
